ДРУГ ЗАКЛЮЧЁННЫХ И БОРЕЦ ЗА ПРАВДУ

Найденная на бывшем Лютеранско-Евангелическом кладбище сабля в пустом цинковом гробу породила различные версии и догадки. Мне бы хотелось поделиться своими предположениями, появившимися у меня после знакомства с одной интересной исторической личностью – Александром Владимировичем Жиркевичем.
Жиркевич. Портрет работы Ильи Репина, 1891 год

«Мы гибнем от недостатка гражданского мужества, от боязни говорить громко. В громадном большинстве мы — трусливые, приниженные рабы, ждущие подачек и одобрения и гнущие спину перед апломбом и наглостью» (А.В.Жиркевич, Дневник)

НЕУЖИВЧИВЫЙ ГУБЕРНАТОР… На одной из стен Храма Христа Спасителя в Москве, среди имён участников войны 1812 года есть имя Ивана Степановича Жиркевича – артиллерийского офицера, потомка древнего шляхетского рода, обрусевшего и со временем перешедшего в православие. Его военная карьера началась в 16 лет с Аустерлицкого сражения (по окончании Императорского сухопутного шляхетного кадетского корпуса) и складывалась довольно успешно: участие в боевых действиях, награды, повышение по службе. Однако боевой офицер, привыкший побеждать врага на поле в открытом сражении, не сумел встроиться в мир чиновничьих интриг, состоящий из подхалимства, лжи, беспринципности. Обострённое чувство справедливости и истинная любовь к Отечеству обернулись для Ивана Степановича неприятностями по службе: борьба со злоупотреблениями в артиллерийском департаменте была им проиграна, пришлось уйти в отставку.

Иван Степанович Жиркевич
Иван Степанович Жиркевич

По сложившейся в Российской Империи практике, бывший артиллерийский офицер Жиркевич перешёл на гражданскую службу и был назначен гражданским губернатором в Симбирск, но вскоре переведён на ту же должность в Витебск, и всё из-за своего «беспокойного характера». Это самое «беспокойство характера» выражалось тем, что Жиркевич не выносил беспорядка, нарушений закона, самодурства и самоуправства чиновников. Однако борьба со всем этим, как правило, не приносит человеку порядочному никакой выгоды, кроме морального удовлетворения, а посему губернаторская карьера Жиркевича продолжалась всего лишь немногим более двух лет. Подав прошение об отставке, Иван Степанович думал таким образом привлечь внимание вышестоящего начальства и самого Императора к персоне Витебского генерал-губернатора Дьякова, слывшего сумасшедшим из-за своих диких выходок и безнаказанного террора по отношению к гражданам, но…отставка правдоискателя была принята. Одна из причин принятия отставки —  жалобы епископа полоцкого Смарагда в Петербург на деятельность губернатора (который пресекал взяточничество и нарушение законов представителями церкви и тем самым, естественно, был очень неудобен).  «…Видаясь по разным случаям с Жиркевичем, я всегда заставал его за бумагами и составил о нем себе понятие, что это человек дела. Он всегда был как-то сдержан, очень вежлив, но малейшая несправедливость, плутовство по делам – выводили его из себя; вспылив, он уже не знал границ гнева… Жиркевича полюбить очень трудно, но нельзя было не почитать его, нельзя было не уважать честной его деятельности, его бескорыстия; он отдался весь, без остатка, полезному служебному труду…» — так вспоминал о Жиркевиче один из его современников Эразм Иванович Стогов.

Уйдя в отставку, Иван Степанович занялся литературной деятельностью и оставил после себя «Записки» с интересными подробностями военного быта начала 19 века, Наполеоновских войн, биографических материалов современных автору военных деятелей, а также сведения о воссоединении униатов с православными.

ВОЕННЫЙ ЮРИСТ… Достойным наследником своего деда стал его внук, Александр Владимирович. Выпускник Виленского Ремесленного училища, а позднее и Виленского пехотного юнкерского училища Александр Жиркевич продолжил своё образование в Петербурге. После окончания Военно-юридической академии он был назначен в Вильну на должность военного защитника. Служил помощником военного прокурора, военным следователем. «У меня всегда было особое чувство благоговения перед памятью деда, перед его неподкупной честностью и преданностью долгу. У меня многие из его недостатков: горячность, неуживчивость со злом и беззаконием, неумение заискивать, устраивать свое благополучие и кланяться сильным мира сего», — так позже, уже в 1917 году напишет Александр Владимирович в своём дневнике.

Унаследовав от деда то самое обострённое чувство справедливости, Александр Жиркевич нашёл своё призвание в защите нижних армейских чинов от офицерского произвола. Подобно деду, Ивану Степановичу, которого он не застал живым, Александр Владимирович был непримирим к нарушениям законности, к несправедливости; чужую боль и беду он переживал, как свою собственную. Его записки сохранили чудовищные эпизоды из жизни солдат царской армии конца 19 – начала 20 века: это и телесные наказания, когда человека запарывали розгами до полусмерти, и содержание на гауптвахте в нечеловеческих условиях, когда об арестованном могли «забыть» и он находился месяцами в тесной камере без свежего воздуха и на скудном пайке. Среди офицеров встречались откровенные садисты, которые могли жестоко наказать солдата за любой, даже незначительный, проступок, а порой и просто так, по своей прихоти. Солдаты в большинстве своём были неграмотные деревенские парни, неспособные подать какую-либо жалобу на своих мучителей. Порой затравленный солдатик просто сбегал, его ловили и вновь наказывали, ещё более жестоко, обвиняя в дезертирстве.

Страничка из адресной книги «Вся Вильна», 1902 год
Страничка из адресной книги «Вся Вильна», 1902 год

Бескомпромиссная позиция военного защитника раздражала многих сослуживцев, особенно среди начальства, но вызывала огромную любовь и уважение людей, которым удалось помочь и участь которых удалось облегчить. В архиве А.В.Жиркевича – около четырёх с половиной тысяч писем от 552 респондентов, среди них множество с благодарностями от его подопечных и их родственников. После так называемого «дела жандарма Николаева» в обществе разразился скандал, отразившийся на карьере Александра Владимировича. Суть этого дела была в безобразном поведении персонала военного госпиталя в Вильне: жандарма по фамилии Николаев за какую-то провинность хотели поместить в отделение для душевнобольных, хотя он таковым не был. Николаев оказал сопротивление, тогда санитары надели на него смирительную рубашку, при этом сильно избили и сломали рёбра. Николаев умер, историю попытались замять, но Жиркевич сообщил в вышестоящие инстанции и дело получило огласку. Общество обвиняло Жиркевича  в том, что он «раздул дело»  (как сейчас бы сказали – в предательстве корпоративных интересов). Среди представителей виленского высшего света нашлись такие, кто предлагал не подавать ему руки, то есть выказать высшую степень презрения. Вот что пишет в своём дневнике в эти дни сам Александр Владимирович.

«7 января (25 декабря). 

С восторгом вижу, что встряска, данная мною в госпитале, послужила на благо больным: все приняло должный, законный вид… Надолго ли?

…Письмо мое … возымело все-таки действие; спасти мерзавцев докторов не удалось, делу о них дан ход. Но зато я приобрел в лице генерала Гриппенберга злейшего врага.

2 марта (17 февраля). 

Давно волны людской ненависти не плескались так, с такой яростью, в мою жизненную ладью, как теперь, благодаря делу жандарма Николаева… Как все это характеризует уровень нравственности и справедливости Виленского общества!

14 марта (1 марта). 

Каждый день хожу в застенок, называемый следственной комиссией по делу о беспорядках в Виленском военном госпитале. Генерал Митрофанов верно определял значение комиссии: «Она — суд над полковником Жиркевичем». … все усилия употребляются для того, чтобы доказать, что я раздул дело… И я один, один борюсь, вот уже месяц, за каждый клочок правды… Право, не знаю, откуда у меня берутся силы!»

8 мая (25 апреля). 

Дело, правда которого теперь всецело зависит от усмотрения ученого комитета, где сидят военные врачи, не желающие выдать своих!.. Давно я так не был одинок в борьбе, давно столько туч не сгущалось надо мною, и давно уже совесть моя не была так спокойна, а воля непоколебима… 

7 мая.

Правда, я удостоился, чтобы на моей надгробной плите была сделана надпись: «А. В. Жиркевич 6 месяцев боролся за правду — один против сотен влиятельных врагов — по делу жандарма Николаева».

В начале апреля 1903 года следственная комиссия привлекла трёх врачей к ответственности по делу Николаева, однако «наверху» было принято решение о переводе Жиркевича из Вильны, так как для него в Виленском военном округе «создалась неудобная служебная обстановка». Так Александр Владимирович на 5 лет оставил любимый город и отправился служить в Смоленск. «Сердце мое болезненно сжимается при мысли, что надо покинуть Вильну, где тридцать лет я жил, учился, любил и боролся, где каждый камень, так сказать, красноречиво напоминает о прошлом, о пережитом и перечувствованном.

Прощай, Вильна, дорогая мне до боли, до слез, до страдания по воспоминаниям, живым людям и могилам! Прощай и не поминай меня лихом! А я тебя не забуду», — пишет он в своём дневнике.

Следующие пять лет Жиркевич проводит в Смоленске, продолжая хлопотать об облегчении участи военных заключённых, улучшении их быта, о преобразовании гауптвахт.

Возможность вернуться в любимую Вильну появилась лишь в 1908 году, когда Жиркевичу предложили должность военного судьи в Виленском военном ведомстве с одновременным присвоением звания генерал-майора. «Свершилось! Как телеграфирует П. А. Плеве, я военный судья Виленского военного округа. Едва ли кто из нашего ведомства с таким горем принимал это повышение, как я!», — отмечает это событие Жиркевич в своём дневнике. За полтора года до того он писал: «Никогда еще не была так на сердце во мне решимость уйти из нашего мрачного ведомства, спасаясь от звания судьи, хорошего оклада жалованья, малиновых лампас, как теперь…». Желание подать в отставку прорывается на страницы дневника в течение нескольких последних лет службы, но чувство долга и жалости к своим подопечным удерживают Жиркевича от этого шага. Однако в этой своей новой должности Жиркевич пробыл всего лишь чуть больше полугода. Вот что пишет об этом событии его младшая дочь, Тамара Александровна Жиркевич: «Весной 1908 г. отца наконец возвращают в Вильну на должность судьи. Назначение состоялось в мае 1908 г., а в ноябре того же года, прослужив недолго в должности военного судьи (из этого времени надо исключить три месяца, проведенных в отпуске), отец подает в отставку. Причиной выхода в отставку было то, что, ознакомившись как военный судья с секретными приказами, циркулярами и инструкциями, исходившими из Главного военного судебного управления под давлением Министерства внутренних дел, Жиркевич не захотел разбирать дела по политическим преступлениям под пристрастным нажимом начальства и выносить явно несправедливые смертные приговоры. По этому поводу у него произошел ряд конфликтов с военно-судебным начальством, в том числе с бароном Э. Р. Остен-Сакеном.»

«За мною, кажется, устанавливается репутация скандалиста: у меня всё истории да истории… Но не могу же я молчать, когда вокруг хамы и хамство?! Мы гибнем от недостатка гражданского мужества, от боязни говорить громко. В громадном большинстве мы — трусливые, приниженные рабы, ждущие подачек и одобрения и гнущие спину перед апломбом и наглостью». Эти слова Жиркевич написал 20 января 1911 года в своём дневнике.

Жиркевич и далее, несмотря на свой статус теперь уже штатского человека, продолжает заботиться об осуждённых и подследственных военных, навещает их в тюрьме и на гауптвахте, передаёт продукты, книги, средства гигиены, раздаёт подарки на Пасху и Рождество.  Используя свой литературный дар и многолетний опыт работы, Жиркевич пишет,  и на собственные средства издаёт несколько брошюр и книг, названия которых говорят сами за себя: «Пасынки военной службы (Материалы к истории мест заключения военного ведомства в России)» (1912),  «Сонное царство великих начинаний (К столетнему юбилею дня рождения Ивана Петровича Корнилова)» (1912),  «Гауптвахты России должны быть немедленно же преобразованы на началах закона, дисциплины, науки, человеколюбия, Евангельских заветов, элементарной справедливости, блага Родины» (1913), «Архимандрит Зосима (в миру Дмитрий Рашин) был невиновен… (История ещё одной судебной ошибки)» (1913), «Сомнительное беспристрастие» (1913).  Работы эти вызывали бурную полемику на страницах известных журналов и помогали хоть как-то достучаться до высших чинов Российской армии.

КОЛЛЕКЦИОНЕР ВРЕМЕНИ…

Илья Репин. Фотография с автографом, подаренная Жиркевичу
Илья Репин. Фотография с автографом, подаренная Жиркевичу

Знакомясь с биографией Александра Владимировича Жиркевича, читая отрывки из его дневников, невозможно не удивиться его фантастической работоспособности и тому, как у него хватало времени и сил на все его начинания. Ведь кроме профессиональной деятельности он проявил себя как литератор –  1890-е годы были наиболее плодотворны в творческом отношении. Его произведения печатали периодические издания Петербурга и Вильны. В сборник «Друзьям» (Петербург, 1899) вошли стихотворения, посвящённые знакомым художникам и писателям (Репин, Жемчужников, Фофанов, Чехов, Ожешко); в книгу вошёл также перевод стихотворения А. Мицкевича. Автобиографическую поэму «Картинки детства» Жиркевич издал под псевдонимом А. Нивин в Санкт-Петербурге (1890), а второе переработанное издание вышло в Вильно в1900 г. В 2007 году в Москве была издана книга воспоминаний «Потревоженные тени…Симбирский дневник», написанная в 1926 году в форме письма, адресованного старшей дочери Марии, где Жиркевич подробно описывает жизнь семьи, рассказывает о своих предках, о предках и родственниках жены, Екатерины Константиновны Снитко. Рукопись к печати подготовила внучка Жиркевича, Наталья Григорьевна.

Жиркевич оставил после себя огромное рукописное наследие: это переписка с современниками – известными деятелями культуры. Среди его респондентов — Н. С. Лесков, Я. П. Полонский, И. Е. Репин, В. С. Соловьев, А. А. Фет, А. П. Чехов, Л.Н.Толстой, Константин Романов, Патриарх Тихон, А.Ф.Кони, А.А.Апухтин, Екатерина Кирилловна Остен-Сакен, В.В.Верещагин, И.К.Айвазовский. Владимир Александрович 19 лет дружил с Репиным, трижды гостил у Л.Н.Толстого в Ясной Поляне, устраивал выставку В.В.Верещагина в Вильне, поддерживал знакомства с К. М. Галковским, Т. Даугирдасом, А. А. Навроцким, Э. Ожешко.

У Александра Владимировича было ясное понимание исторической значимости тех людей, с которыми он вёл переписку, дружил, встречался; он осознавал их величие и роль не только в русской, но и в мировой культуре, поэтому всё, что было связано с этими встречами скрупулёзно фиксировалось и сохранялось для истории. Когда Репин работал над портретом Жиркевича, тот позже тщательно записал все движения художника, его манеру работать, класть мазки. Известно два портрета Александра Жиркевича работы Репина, один из них, написанный в 1891 г. хранится в Русском музее в Петербурге, второй – написанный в 1888 году – находится в Ульяновском краеведческом музее. Кроме того, Репин, работая над картиной «Запорожцы пишут письмо турецкому султану», пригласил было Жиркевича позировать для одного из персонажей картины, но потом от этой идеи отказался (объяснил это тем, что у Александра Владимировича «слишком благородное лицо»). Зато один из героев картины Репина «Дуэль» писан с Жиркевича, который, кстати, подсказал художнику саму идею картины рассказом об одном деле из своей судебной практики.

 

Картина Ильи Репина «Дуэль».
Картина Ильи Репина «Дуэль».

Репин с сыном останавливался у Жиркевича в Вильне по дороге в Италию. 20 октября 1893 года Александр Владимирович показывал гостям город, вид которого привёл Репина в восторг. «Утром 20-го повел я Репина осматривать Вильну. Были мы с ним у Острых Ворот , где попали на богослужение, в Духовом и Троицком монастырях, в Кафедральном и Св. Янском костеле. Особенное впечатление оставила на него часовня Остра Брама и Св. Янский костел… Были на Антоколе, на Замковой Горе, смотрели «красный костел». Вид, открывающийся с Замковой горы на окрестности и самый город, привел Репина в такой восторг, что, по неоднократному его признанию, он не мог оторвать от него глаз. День был довольно пасмурный, осенний, даль закутывалась серо-прозрачными тонами. Куда ни взглянешь — всюду здания, горы, покрытые лесами, дачи, рощи… Вообще Вильна по живописности своей произвела на Илью Ефимовича самое отрадное впечатление». (Из дневника А.В.Жиркевича 22 октября 1893 г.). 

Особое значение в литературном наследии Жиркевича занимает его дневник, который он вёл в течение 45 лет – с 1880 по 1925 год. Это кладезь информации об известных людях той эпохи, о быте и нравах общества – информации, поданной очевидцем и участником событий. По словам Натальи Григорьевны Жиркевич-Подлесских, внучки Жиркевича и исследовательницы его наследия, он был «коллекционер времени».

Архив А.В.Жиркевича – 8 500 листов дневника, 4 500 писем от 552 респондентов, 13 альбомов автографов, свыше 500 фотографий, уникальные воспоминания – хранится в музее-усадьбе Льва Толстого в Ясной Поляне.

СУДЬБА УНИКАЛЬНОЙ КОЛЛЕКЦИИ…  Помимо литературы, второй страстью Александра Владимировича было коллекционирование, и толчком к возникновению этой страсти послужил подарок, полученный им в 14-летнем возрасте – фотография И.С.Тургенева с автографом. С этого момента и на протяжении всей своей жизни в Вильно и в Смоленске Жиркевич собирал предметы старины, рукописи, чертежи, картины и графику русских и зарубежных художников, автографы, старинное оружие, орудия пыток и наказаний, монеты, медали. Отдельные тематические собрания из этой уникальной коллекции собиратель ещё в дореволюционные годы начал дарить музеям и архивам России, Польши, Литвы. Так ценные рукописи и памятники старины попали в музеи Вильно, Петербургскую публичную библиотеку, музеи Ковно, Гродно, Минска. В Ягеллонскую библиотеку Кракова были переданы автографы Костюшки, Мицкевича, Виленская публичная библиотека получила от него автографы Стефана Батория, Станислава Августа Понятовского, Екатерины II, А. С. Шишкова, Г. Р. Державина, К. Н. Батюшкова, А. И. Герцена, Ф. М. Достоевского, М. И. Глинки, А. Киркора, Ю. И. Крашевского, Л. Кондратовича. Уникальную коллекцию оружия и орудий пыток в 1919 и 1921 г.он передал в Румянцевский музей. Благодаря Жиркевичу в музеях, архивах и библиотеках Литвы, Белоруссии, Польши, России сохранились ценные документы и историко-литературные реликвии, чертежи архитектурных памятников, необходимые для работы реставраторов.

6. zhirkevich s semjoj
6. Жиркевич с семьёй. Жена Екатерина Константиновна, дети Сергей и Мария. Середина 1890-х

Вспоминает младшая дочь Жиркевича, Тамара Александровна: «На чердаке бывших конюшен губернаторского дома в Вильне Жиркевич находит много брошенных бумаг, относящихся к польскому восстанию 1863 г. На основе собранных и пожертвованных документов создается музей памяти М. Н. Муравьева. «Я вовсе не имел целью создать хвалу Муравьеву, но стремился создать музей, в котором были бы собраны все за и против, чтобы будущий беспристрастный историк мог сказать свое слово», — пишет отец в своих мемуарах».  Стремление разобраться в событиях полувековой давности заставляет Жиркевича предпринимать ряд поездок по провинциальным полицейским участкам в поисках документов: протоколов следствия, допросов, судебных решений. Он приходит в ужас от состояния архивов: документы по делу восстания, вместе с другими документами, без разбору свалены в кучу, приходят в негодность, продаются старьёвщикам «на пуды», т.е. на утилизацию. Он пытается спасти то, что ещё возможно: даёт взятки чиновникам, выкупает бумаги у старьёвщиков…Музей Муравьёва в Вильне открывается в 1901 году, но действия Жиркевича его польские друзья оценили однозначно: Элиза Ожешко прекратила с ним всяческие отношения.

«ВСЁ БЫЛО В НЁМ НЕОБЫЧАЙНО…» 

Счастливый брак с Екатериной Константиновной Снитко дарит Жиркевичу шестерых детей, но безоблачное счастье омрачается невыносимым горем. От сепсиса умирает полугодовалый Боря, в 1903 году смерть забирает одиннадцатилетнюю Вареньку. Ещё один тяжёлый удар семья получает в 1912 году: из Кронштадта приходит известие о смерти любимого сына, 22-летнего Сергея, «Гули», как звали его в семье. Талантливого, умного, именно его Александр Владимирович считал наследником и продолжателем своих начинаний. Смерть молодого мичмана произошла из-за халатного и безобразного отношения врачей и служащих Морского госпиталя, в котором Сергей оказался, получив травму на службе. В «Потревоженных тенях…» Жиркевич описывает свои впечатления от увиденного, когда ему показали тело мёртвого сына, рассказывает о том, как привёз запаянный гроб в Вильну, о похоронах. «В часовне Морского госпиталя, в котором он скончался, было совершено отпевание, собравшее, немало офицеров и дам, знавших Гулю. Возлагали венки от моряков, знакомых… Моряки поднесли мне подлинный Андреевский флаг, которым и покрыли металлический гроб с телом усопшего. У часовни были выстроены команды от всех судов, стоявших в порте. После отпевания процессия, при части войск и двух оркестрах, попеременно игравших похоронные марши, двинулась к Петропавловской пристани, где ждало уже небольшое военное судно для отвоза тела в Петербург…» Затем, уже в Вильне: «Также торжественно, с воинскими почестями, венками, при чудном хоре архиерейских певчих, после богослужения в Николаевской церкви …похоронили Гулю на Лютеранском кладбище…» («Потревоженные тени», 17.01.1926). Было ли тело в этом гробу? Не отправили ли чиновники пустой гроб в страхе, что отец вздумает назначить в Вильне экспертизу? Зная его бескомпромиссный характер и желание всегда найти истину, кто-то мог попытаться замести следы. В случае же обнаружения такого ужасного подлога, всегда можно найти виновного и наказать «стрелочника». А саблю положили в гроб, чтобы «улика» не «всплыла» где-нибудь случайно… Разумеется, это лишь предположение. Позже на его памятнике появятся стихи, сочинённые отцом:

Все было в нем необычайно,
Таланты, сердце, ум и красота,
Любовь к родителям, правдивые уста
И смерти скоротечной тайна…

ВОЙНА И РЕВОЛЮЦИЯ… 

С началом военных действий в насыщенную, наполненную смыслом жизнь Александра Владимировича приходит ещё одна миссия: посещение госпиталей, помощь раненым. Но фронт приближается, и все, у кого есть такая возможность, уезжают из города в глубь России. Жиркевич с женой и тремя дочерьми эвакуируется в 1915 с последним эшелоном Евангелического полевого лазарета. Часть коллекции удалось вывезти за пределы театра военных действий вместе с казёнными учреждениями во время их эвакуации, часть удалось взять с собой при отъезде. «Задерживаясь со спасенными коллекциями, я рисковал попасть, как генерал, в плен немцам. Не будучи в состоянии спасти весьма ценную библиотеку, я вырвал из книг заглавные листы с надписями мне авторов. По приезде в Симбирск, я заполнил ими несколько альбомов с автографами: отсюда положено было мною основание и других альбомов, ныне хранящихся в Московском Толстовском музее. Все же много ценных картин, скульптуры, портретов, мебели и прочего погибло в Вильне, так как я не был в состоянии всего этого вывезти», — так Жиркевич описывает свой отъезд из Вильны.  Семья едет в Симбирск, чтобы поселиться в оставшемся от деда генерал-губернаторском доме и переждать лихие времена. Никто не подозревал, что этот дом станет для них пристанищем на долгие 11 лет. Грянула революция, затем Гражданская война, голод. Жиркевич пытался найти хоть какую-то работу, чтобы прокормить семью, преподавал грамоту на курсах для красноармейцев. Его несколько раз арестовывали, как бывшего генерала и дворянина, но всегда находился кто-то, кто помнил его по его добрым делам, и это спасало Александра Владимировича от расстрела. Вот как вспоминает эти тяжёлые годы Тамара Александровна Жиркевич: «Из дома продавалось, менялось на продукты, на хлеб и молоко — белье, одежда, мамины украшения… Но продать или обменять что-либо из папиных коллекций никому не приходило в голову. Все знали, что это собиралось для Родины и не может быть передано в чужие руки… А между тем американцы, организовавшие в то время Помощь голодающим Поволжья — «Ара», как это называли, — узнав о коллекциях отца, предлагали продать хоть часть картин и сулили большие деньги. Но отец решительно отказался».

В 1921 году от голода и лишений умирает любимая жена Александра Владимировича, его друг и помощница, Екатерина Константиновна. Жиркевич решает поехать в Вильну, чтобы оформить наследство, оставшееся после супруги, и помочь дочерям, но Вильна уже находится за границей, и теперь попасть туда не так просто. Порой Жиркевич даже сожалеет, что когда-то так поспешно уехал оттуда. «Мне предложена была помощь (в смысле вывоза) так неожиданно, что я бежал из Вильны, не успев даже проститься с моей престарелой матерью, с сестрой и друзьями… Впоследствии мне иногда казалось, что мы … сделали ошибку, покинув Вильну, бежав в глубь России, а потому подвергнув себя ужасам революционного времени. У меня были благодарственные письма иностранных военнопленных раненых. Мою деятельность, в этом направлении, хорошо знала помогавшая мне, в моих добрых делах, немецкая колония…» («Потревоженные тени…»)

ВОЗВРАЩЕНИЕ В ВИЛЬНУ… 

А.В.Жиркевич, 1916 год
А.В.Жиркевич, 1916 год

Разрешение на отъезд в Вильну Жиркевич получил лишь в конце 1925 года. Готовясь к отъезду и понимая, что дочери не смогут сохранить его архив, он передает свои бумаги (дневник, мемуары, переписку) в дар архиву при музее Л. Н. Толстого.  Незадолго до этого Александр Владимирович продал за символическую плату Симбирскому (ныне Ульяновскому) художественно-краеведческому музею около 2-х тысяч единиц коллекции (рукописи, произведения живописи и графики, предметы старины).

В Вильне, куда он приехал в 1926 году, его ждёт разочарование. От оставленной части коллекции, старинной мебели, картин не осталось ничего. «Не смей приезжать, я тебе запрещаю, — пишет он дочери Тамаре. – Здесь всё чужое…»

Александр Владимирович Жиркевич скончался 13 июля 1927 года в Больнице св. Якова в Вильно на семидесятом году жизни. Похоронен на Евангелическом кладбище на Погулянке в семейном захоронении предков и его детей. В 60-е годы могила и надгробный памятник перенесены на Евфросиниевское православное кладбище. Как выглядел памятник изначально, можно узнать из описания убитого горем отца: «Через год, по проекту художника Южанина, мы поставили на могиле Гули прекрасный памятник из красного и черного гранита, представляющий колонну на подставке со ступенями. На колонне – крест (символ веры), в медальоне в форме сердца (любовь) – портрет Гули на фарфоре. От креста висит кусок якорной цепи. Продолжение этой разорванной цепи, прикрепленной к морскому якорю, спускается по ступеням (разбитые надежды). Место, где стоит памятник, мы огородили посеребренной решеткою с входной дверцей и скамейкою. Таким образом, создалась наша фамильная усыпальница, где покоятся уже мои отец и мать и дети Гуля, Варюша и Боря. Якорь для памятника прислали мне вместе с цепью из Кронштадта моряки, товарищи Гули.» («Потревоженные тени…»)

Памятник (вернее, то что от него осталось) находится на Ефросиньевском кладбище. Было ли перенесено захоронение? Это, конечно, вопрос…Переносились ли вообще захоронения во время разрушения кладбищ? Возможно, косточки семьи Жиркевичей до сих пор покоятся где-то на Евангелическом кладбище? Возможно, здесь и надо искать разгадку найденного там при раскопках пустого цинкового гроба с саблей морского офицера внутри?

 

«… А на моем надмогильном кресте (если средства позволят моей семье ставить крест и делать надпись) я хотел бы, чтобы было написано в напоминание моим детям: «Александр Владимирович Жиркевич. Родился ... Умер...— Писатель, археолог, друг заключенных, борец за правду»

Фотографии взяты с сайта http://nasledie-zhirkevich.ru/

ИНТЕРСНО?

Индира Гладкова

Индира Гладкова

Профессиональный гид, автор сайта "ПРОГУЛКИ ПО ВИЛЬНЮСУ"...

.